"
тел. 8 (495) 682-54-42
  
Книги по психологии
профессионалам - необходимы
остальным - интересны
Ромео

вернуться к описанию книги

Собачья жизнь и другие рассказы. Ашкенази Людвик

Ромео

Редкая эпоха благоприятствует влюблённым, собственно говоря,  ни одна им не благоприятствует. Вечный Ромео и Вечная Юлия скитаются по свету; только балконы меняются да няню­шек становится меньше, а злобы людской — гораздо больше. За окном по тёмной улице блуждает ревущий раскалённый танк. Ищет свою колонну.

Это, конечно, не мешает влюблённым; их либо не разбу­дишь, либо не заставишь уснуть. Они жмутся друг к другу на тесном ложе; от этого, естественно, и стеснение у них в груди.

Одна чешская, не в меру синеглазая Юлинька из старого пражского рода оптовых торговцев копчёностями, некая Медвидкова, нашла себе в нескладные годы протектората смугло­ватого Ромео на чуть смешных журавлиных ногах, с наивной, хотя и еврейской головой. Выбрала его Юлинька добровольно и безоговорочно. Сказала себе — он будет мой, а уж чего Мед-видковы захотят, того добьются. Юлинька полюбила Ромео за робость и за неё же горько упрекала его долгими взглядами, которые могли означать не только упрёк, но и многое другое. Им не было ещё восемнадцати, даже семнадцати лет. Кто-то зажёг их любовь, как свечу на заброшенном кладбище, и её ласковый огонёк теплился в дождливой ветреной темноте, осве­щая могилы мягким жёлтым светом. Это был единственный дозволенный свет в годы затемнения — и не столько дозволен­ный, сколько умалчиваемый. Некстати было поминать клад­бище в распоряжениях властей.

Полгода Юлинька гуляла с Ромео, буквально гуляла. От дол­гих прогулок у Юлиньки уже болели ноги. А они у неё были прелестные, со светлым пушком и удивлёнными лодыжками.

Однажды наш долговязый Ромео получил повестку на от­правку в концлагерь. Он показал её Юлиньке; они стояли у серой пражской стены, облепленной плакатами.

Разорви,— сказала Юлинька,— и поцелуй меня. Но не
так, как ты всегда меня целуешь. По-другому. Не закрытым
— открытым ртом.

Так наступила их ночь. Они решили, что будут принадле­жать друг другу. Юноша только подумал об этом, а Юлинька всё устроила. Позади одной из отцовских колбасных, в которой нечего было продавать, была каморка. Юлинька, как могла, убрала её, на стену повесила «Голубую Прагу» Шателика, са­мую голубую из всех, настольную лампу накрыла розовым в крапинку абажуром. Рядом с лампой посадила куклу — ужас­но симпатичного бродягу, очевидно, забулдыгу и пьяницу, в общем, настоящего мужчину. Кровать в комнатке была, как полагается, узкая, но с чистым бельем, а на столе стоял будиль­ник, чтобы оливковый Тонда не проспал отправки. Повестку аккуратно подклеили. Её подклеил папа Тонды — он работал в страхкассе.

Тонда, ну скажи хоть слово!—попросила его наша Юлинь­
ка. — Или ничего не говори, ты прав. Давай есть сардины. Тон­
да, ты мне рад?

Юлинька была нарядной в своем чёрном бархатном платье и в мамином великолепном белье. Её маленькие груди излу­чали тепло, и это было очень кстати. В комнатке, правда, сто­яла железная печурка, но угля для неё не было. На ужин они ели сардины с лимоном и крутые яйца с солью, а потом, взяв­шись за руки, сидели на белой кровати, потому что стульев не было. Юлинька смотрела на длинные руки Ромео, и они дро­жали. Ей очень нравилось, что они дрожат. Потом она просто легла на кровать, как-то очень честно и, может быть,— соблаз­нительно.

Что у вас было на обед? — спросила она. — Тонда, как
бы мне хотелось покупать с тобой мебель! Я бы выбирала, а
ты — соглашался со мной.

Тонда задумчиво смотрел на мужественного бродягу, а Юлинька, рассердившись, спросила:

Что тебе, собственно, нравится во мне? Ведь сама я себе
страшно не нравлюсь.

Тонда всё ниже склонялся над Юлинькой, как рок, его тём­ные глаза стали серьёзными и, не зная, что сказать, он потянул серебряную молнию на левом боку платья. Молния была кра­сиво сделана, но — из материала военных лет, а Ромео был деликатным юношей. Однако он потянул ещё раз.

Нет, нет, Тонда, прошу тебя, нет, — шептала Юлинька.
— Пожалуйста, Тоник, будь умницей, не надо, ладно?

И вдруг одним рывком, в котором воплотилась вся извечная женственность, она приподнялась, подставляя молнию к его губам. Запрокинув светлую славянскую головку, со словами: «Нет, нет, прошу тебя, нет...» — Юлинька ожидала прибли­жающуюся сладостную бурю. Ей хотелось, чтобы её перенесли через порог и бросили на ложе. Втайне она надеялась и на не­прочность маминого шёлкового белья. У неё была чудесная мама.

Юлинька,— сказал Ромео, который не ел как следует уже
три дня, а может, и три года, — я так люблю тебя. Понимаешь?
Ужасно. Просто ужасно.

Потом он сел. И сидя заснул.

Бледное осеннее утро застало их на белой кровати, чуточку, совсем чуточку измятой. Юлинька всё ещё была в своём празд­ничном платье из самого чёрного бархата, у Ромео был небреж­но распущен галстук, а пиджак висел на вешалке. Они разго­варивали о мебели, какая она была бы, если б была...

Всю войну сколько плакала Юлинька оттого, что Тонда её не хотел, и почему он её не хотел, и как это могло случиться, что он её тогда не хотел. Она смотрелась в зеркало и в конце концов всегда улыбалась — так она себе нравилась.

Она собиралась попробовать это с другим, проверить, есть ли в ней то, что привлекает мужчин, но не решилась и прождала Тонду целых семь лет. А потом, в двадцать пять лет, вышла за­муж за фармацевта, который был также пловцом-спортсменом.

Эта статья была опубликована 19 января 2010 г..
Поиск книг
по названию
по автору
по издательству
 
Вход




Действующая скидка
Отрывки из книг
Межрегиональная Ассоциация психологов-практиков "Просто Вместе"

АНО «Больничные Клоуны»