"
тел. 8 (495) 682-54-42
  
Книги по психологии
профессионалам - необходимы
остальным - интересны
Сочинительство

Грамматическая аптечка: неотложная помощь в правописании (+ CD)

Ганькина М.В.

Сочинительство

Когда живой и грамотный письменный язык становится действительно актуальным

 

 

«Да, но не так написано!»

Мысли по поводу школьных сочинений и итальянских лаццарони

 

Пятый класс. За плечами три самиздатовских литературных журнала со множеством детских фантазий.

Тут и волшебные сказки, в том числе (по подсказке из замечательной книжки Джанни Родари «Грамматика фантазии) и «с точностью до наоборот» (например, Красная шапочка злая, а волк добрый).

Тут и разные по жанру истории «про два яблока»: одно – крепкое, румяное, другое – старое, сморщенное (это могла быть пара башмаков, кружек или кукол). Как-то я принесла их в класс и положила на стул: пишите! (Минуту кружили они вокруг стула, присматривались, принюхивались. Сели писать. Каждый о своем. А мне было интересно: «о ком» или «о чем»? На предмете или на антитезе построят они свои истории?)

Тут и «нравоучительные истории», которые сочинялись «в оправдание» эпиграфа, а эпиграфом каждый по вкусу выбирал ту или иную мораль из сборника басен Крылова.

Тут и «олицетворения» (подражания удивительным притчам Феликса Кривина), и былины (богатырями и богатыршами в которых изображались учителя и одноклассники), и «рождественские истории», и рассказы про животных, и тексты экскурсий по дому Толстого, и сны, и страшилки, и детективы, и истории по рисункам Бидструпа, и рецензии на прочитанные книги...

Всё, чем мы жили, что читали и чем воодушевлялись, переплавлялось в текст.

 

Вопрос на засыпку

 

И вот я решила, что настало время для первого пробного сочинения на так называемую литературную тему.

С законами этого жанра я их тогда сознательно не знакомила. Думала, успеют еще в старших-то классах: вступление, заключение, «идейное содержание», «значение творчества» и цитаты из Белинского. Еще нахлебаются демьяновой ухи…

Сказала приблизительно следующее: "Думайте. Аргументы ищите в тексте. Блюдите форму".

Итак, темы (а это были вопросы по «Дубровскому») – на доске. Таня спрашивает:

– Мария Владимировна, а вдруг я не так напишу?

Ну вот те раз – «не так»! Что это – синдром отличницы или я повод дала? Впрочем, Таня не смогла объяснить, что конкретно она имеет в виду.

Но какой-то горький осадок остался у меня на сердце от этого вопроса, вероятно генетически живущего в нас: кабы чего не вышло и вдруг что не так?

 

"Глубоко спотыкнуться"

 

Много горьких и гневных слов в адрес преподавания словесности в школе было мной произнесено в риторическом экстазе на маминой кухне.

Моя собственная школьная учительница литературы, например, выражалась так:

Лев Толстой хотя и был богат, но все же был умен.

– Старуха Изергиль была легкого поведения.

– Печорин жаждовал деятельности.

– Покажи более конкретно на общем примере.

Как мог Чехов в таких маленьких словах поместить такой большой объем!

– Достоевский (и ему досталось) не был писателем, но у него все нутро просилось писать.

– Скоро вы (это уже нам – на выпускном вечере) выходите в большую дорогу и там можете глубоко спотыкнуться.

При этом М.А. – если и комический персонаж, то жутковатый, щедринский. Завучиха с оловянными глазами, да еще усатая! Дети ее боялись, взрослые – гнули спину.

Ну, допустим, этот случай и обсуждать не стоит – просто беспросветное совковое провинциальное невежество. Однако посмотрим, как обстоит дело с родной словесностью в наш "просвещенный" век, тем паче в столицах.

 

Три Федры

 

Мой старший сын учился в филологическом классе одной из лучших московских гимназий. Программа по литературе – университетская. Тут тебе и Апулей, и Расин, и Хлебников. Это так завораживает. Думалось: вот оно где, образование-то!

Я (филфак МГУ) и баба Гера (филфак ЛГУ) как-то взялись помочь 12-тилетнему Феде с сочинением на тему "Три Федры – Еврипида, Расина и Цветаевой". Надо было выручать парня: не оставлять же его один на один с обезумевшей от преступной страсти матроной.

Короче, нам с бабой Герой поставили три. Вердикт: "не так". Так и ходили в троешницах.

С тех пор мы, две отсталые дуры, к Феде не лезли. Он очень лихо справлялся сам.

– Баба Гера, дай критическую литературу по "Белой гвардии".

– Федя, а вот мемуары Елены Сергеевны, а вот их дом в Киеве, а вот... – бабушкины всполохи.

Федя точно знал, что ему надо. Если про "луч света в темном царстве", так можно и учебником для педучилищ 47-го года ограничиться. Особенно приятно было Фединой учительнице узнавать в сочинениях куски надиктованных ею конспектов. Федя получал пятерки, бабе Гере от них делалось плохо с сердцем.

Из текстов, записанных со слов бабушки, вымарывалось всякое живое слово. Он говорил: "Я знаю, как надо". И, в самом деле, не придерешься: сочинения выходили гладкие, ядреные. Да и учительница – вполне светская дама, именно в ее "надежные" руки (натаскает) отдавали филологический класс. Так что пострашнее моей М.А. будет.

 

Альтернатива так себе

 

В детстве Федька писал забавнейшие истории. В них была мысль, метафора, врожденное чувство языка. Теперь на страницах его сочинений поселились штампы и казенщина. Это приводило нас в отчаянье. Мы хотели бежать, спасать, бить тревогу: дескать, что ж вы сделали с нашим Федей... А потом плюнули. У гимназической преподавательницы своя правда: на вступительных экзаменах требуется... И круг замкнулся.

Меня, как учителя словесности, ставят перед альтернативой. Либо я помогаю детям открывать мир художественной литературы. Либо натаскиваю их думать и говорить, "как надо" (интересно, кому?), с тем чтобы они сдали экзамен.

В первом случае мои дети за собственные мысли рискуют схлопотать тройку, как схлопотала ее в свое время я. Да что я! Влас Дорошевич в блестящем фельетоне «Русский язык» рассказывает, как Тургенев за сочинение, написанное для гимназиста, с трудом получил тройку с минусом. А Щедрину за сочинение, написанное для дочери, и вовсе поставили два: мол, не знаете русского языка.

«Старик, говорят, даже объясняться поехал.

– Ну, уж этого-то вы, положим, говорить не смеете. Незнание русского языка! Да сочинение-то писал я!

И это, наверно, никого не смутило:

– Да, но не так написано!..»

Натаскивать же на различные экзамены, начиная с пятого класса, – просто гадко. Натаскивание и в математике-то неуместно, в родной же словесности оно граничит с цинизмом.

 

Что хотел сказать поэт?

 

Понятно, что в советские времена все науки и искусства были классовые. Особенно досталось истории, биологии и литературе. Создатели школьных программ выполняли определенный социальный заказ – формировать у подрастающих поколений материалистическое мировоззрение и классовое сознание.

Но вот, пожалуйста, начало 20-го века. Урок словесности в дореволюционной гимназии. Две сценки из упомянутого фельетона Дорошевича – ну очень уж характерные для нынешней школы. Хотела пересказать, да из песни слова не выкинешь.

«– Патрикеев Клавдий объяснит нам, что хотел сказать поэт «Птичкой Божией»!

Патрикеев Клавдий поднимается, но уверенность его моментально покидает: "А вдруг не угадаю. Не попроситься ли лучше выйти?" Но стыдится своего малодушия и начинает неуверенным голосом:

– В стихотворении "Птичка Божия" поэт, видимо, хотел сказать... вообще... что птичка... вообще не работает, ничего не делает... и все-таки сыта бывает...

– Не то! Пусть Патрикеев Клавдий сядет и никогда не вызывается отвечать, когда не знает.

И учитель объясняет:

– Вкладывая песню о птичке Божией в уста кочевых и оседлых цыган, поэт тем самым хотел изобличить перед нами низкий уровень этих цыган. Ибо только с точки зрения...

– Петр Петрович, будьте добры, помедленнее. Я не успеваю записывать! – говорит первый ученик.

– Надо понимать, а не записывать! Ибо, говорю я, только с точки зрения кочующих и беззаботных цыган, может служить предметом восхваления такая беззаботность птички. Похвала же птичке за ее праздность и ничегонеделание была бы немыслима в устах такого просвещенного человека, каким, бесспорно, является поэт. Все поняли?

– Все поняли! – хором отвечает класс.

И все зубрят к следующему уроку это обязательное "толкование птички".

…Похоронным звоном над самостоятельной мыслью звучит каждое учительское: «Поэт хотел этим сказать». Своя мысль заменяется штампованной мыслью узаконенного образца. Никто уж не пытается думать. Все равно не попадешь и ошибешься. Учитель скажет, как это надо понимать на пятерку».

 

Рецепт от Пуприкова

 

«...В дни "сочинений на дом" приглашались на помощь адвокаты и литераторы.

И вот старшему сыну задали задачу на тему: "О пользе труда". Была создана консультация. Отец (приятель автора, общественный деятель, чадолюбивый родитель и большой хлебосол) ходил, разводя руками:

– Черт знает, какие темы задают детям. Поистине не понимаю, какая польза труда! Труд – это проклятие. Бог, изгоняя из рая, проклял людей трудом!

Мы наперерыв старались изложить перед юношей все полезные стороны труда. Но юноша качал головой:

– Нет, это не то! Это все не годится. Придется, папа, пригласить Семена Пуприкова! Он на сочинениях собаку съел.

Наше самолюбие было задето! И на следующий день мы, и присяжные поверенные, и литераторы, явились на обед с Семеном Пуприковым.

Пуприков оказался мальчиком небольшого роста и очень головастым. Так, ничего особенного. Явился он в дом с полным сознанием важности своей миссии. С таким видом входят в дом нотариусы, приглашенные составить духовное завещание...

После обеда тут же, за столом, начали говорить о сочинении.

– Ну-с, как же надо написать "О пользе труда"?

Семен Пуприков обвел всех нас серьезным и даже, как мне показалось, строгим взглядом, сжал губы, подумал с минуту и сказал глухим голосом:

– Тут Демосфен необходим!

Присяжные поверенные даже подпрыгнули:

– Как Демосфен?!

– А так Демосфен! – снова, помолчав, продолжал Пуприков и, откинувшись к спинке стула, заговорил голосом, в котором послышалось даже что-то пророческое:

– Так, мы можем убедиться в пользе труда, только изучив историю Демосфена. Теперь период. Будучи от природы косноязычен и обладая физическими недостатками, которые не позволяли ему и думать о выступлении в качестве оратора, из боязни насмешек со стороны сограждан, Демосфен непрестанным трудом не только избавился от этих недостатков, но и сделался знаменитейшим оратором, слава которого далеко перешла пределы его родины и границы его времени! Ну, тут насчет камешков в рот, беганья по горам и всего прочего!

Мы переглянулись почтительно.

– А затем нужно, – продолжал наставительно Пуприков, – сопоставить Демосфена с лаццарони.

– Как с лаццарони? – воскликнули все, глубоко пораженные. – При чем же тут лаццарони?

Пуприков Семен снисходительно улыбнулся:

– А как же?

И снова приняв вид вещей пифии, он продекламировал, полузакрыв глаза:

– Лаццарони в Неаполе, довольствуясь ракушками, которые выбрасывает море, избегают труда, – и что же мы видим? Они валяются целый день на солнце, мало чем отличаясь от лежащих тут же собак, и справедливо вызывают к себе негодование путешественников. Это доказательство от противного или обратный пример. А посему, убедившись на примере Демосфена в крайней пользе труда и сопоставив это с пагубными последствиями праздности, в коих убеждает нас пример итальянских лаццарони в Неаполе, будем же подражать Демосфену и избегать примера презренных лаццарони... Тут уж часть патетическая! Это всегда так пишется!.. – уверенно закончил Пуприков Семен.

– Черт знает что! Словно бумага в присутственное место! "Всегда так пишется!" – протянул хозяин дома…»

 

Привычка к шаблону

 

Коллега однажды рассказал мне, как к нему зашла соседка и пожаловалась, что вчера они с дочкой (а дочка в первом классе) до ночи сочинение писали – по Гайдару. И знаете, на какую тему? «Патриотизм и любовь к Родине в сказке «Мальчиш-Кибальчиш». Я не шучу – в первом классе!

Сердце болит, как представлю себе эту картину. Что ж это за беда такая! Ну зачем ребенка лишать нормальной детской жизни, чуть не с пеленок окружая «реликтами отчужденных знаний» (по выражению В.Букатова). Ведь потери огромные: привычка к шаблону, неразвитая речь, ненависть к любым сочинениям и художественной литературе вообще. Почему бы не дать волю детским фантазиям, самовыражению, индивидуальности понимания в пусть даже неказистых (на учительский вкус), но самостоятельных читательских сочинениях? А вплотную заняться натаскиванием на ординарное экзаменационное сочинение попозже – в 10-11 классах. Времени хватит, ведь для человека с привычкой работать самостоятельно, мыслить широко, формулировать легко и четко, писать грамотно – это дело нехитрое. Можно даже найти в нем особый интерес – спортивный.

С другой стороны, мне, как репетитору, бывает печально, когда ко мне приходит выпускник какого-нибудь инновационного учебного заведения (где, конечно же, вовсю процветает гуманистическая педагогика) и лепечет в своих сочинениях нечто мало вразумительное: компот из штампов, якобы философских раздумий и собственных куцых «я думаю», «мне кажется», «на мой взгляд», – пряча за празднословием элементарную неосведомленность, в том числе о законах экзаменационного жанра (а значит – и учительскую халтуру).

В экзаменационной работе проверяльщиков не интересует, что думает абитуриент Петя по поводу, например, жанровых и композиционных особенностей "Евгения Онегина". От него требуется толково, следуя совершенно определенной четкой структуре, изложить, что по этому поводу думают взрослые дяденьки-тетеньки-литературоведы.

Но чаще всего абитуриент Петя ни излагать не умеет, ни думать. Не научен. Насколько он виноват в этом?

 

…А пятикласснице Тане я тогда сказала:

– Конечно, ты напишешь "не так". И это будет одним из главных достоинств твоего сочинения.

И тут же поняла, что вру. Наверняка ведь навяжу им свое "так" и "не так". И навязала уже. Может, его-то и боится отличница Таня? Ладно, если мое "так" не противоречит хорошему литературному вкусу.

 

 

Разминка на уроке словесности

Семь предложений за десять минут

 

Хорошо бы все-таки различать ординарное школьное сочинение, где по вполне перечислимым и достаточно нехитрым законам этого жанра излагается нечто общепринятое: вот тебе затравка-вступление, вот тебе рассуждение-основная часть, которая по объему примерно, как пять вступлений, а вот бодрое заключение с сакраментальными выводами, услышать которые так жаждет учитель… И сочинение читательское, на собственное понимание текста. Это – разные жанры. И каждый строится по своим специфическим законам. И, конечно, хорошо бы нашим ученикам ориентироваться в них одинаково свободно.

 

Про что рассказ?

 

Прочитав пятиклассникам рассказ Чехова «Размазня», я  предложила им ответить на вопрос «про что этот рассказ?». Не «что хотел сказать автор?» или «в чем идея произведения?», а – «про что?». Именно так элементарно просто был сформулирован вопрос.

Листочки – на партах. На ответ – не более семи предложений и десяти минут. Действительно, больше семи предложений не было.

«Про гувернантку, которая очень боялась своего господина. Его слово было для нее закон. Господин это знал и как бы не хотел, чтоб так было. Он специально обирает ее, чтоб посмотреть, как она отреагирует на это. Конечно, гувернантка говорит «мерси» и со слезами на глазах собирается уходить. Господин останавливает ее и как бы ругает за то, что она такая размазня.

Я думаю, господин был честным человеком и не хотел, чтоб гувернантка и пикнуть перед ним не могла» (Таня Р., 11 лет).

«Про издевательство. Рассказ написан от лица дядечки, который сыграл злую шутку над «бедной девочкой» Юлией Васильевной. И шутка была не просто злая, а очень злая. Да и вообще – это шутка?! Мне кажется, что нет. Это издевательство над «бедной девочкой». Или, как говорил наемник гувернантки, «жестокий урок».

И еще мне кажется, что наемнику, когда он раскрылся, стало самому не по себе, поскольку он довел гувернантку до слез» (Катя Л., 11 лет).

«Про доверчивость. Гувернантка не протестовала, когда ее обобрали до одиннадцати рублей, хотя в получке было восемьдесят. В других домах ее тоже обсчитывали, а иногда не давали и копейки. О ее доверчивости ко всем» (Герман С., 10 лет).

«Про сильного и слабого. Как сильный имеет возможность пошутить, а слабый не имеет, он только горбится и унижается, унижается, унижается... А когда низший совсем унизился, у сильного подействовала добрая совесть. И, посчитавши, что это плохая шутка, сильный жалеет униженного и просит прощения, отдавши все, что отнял за время «шутки».

Наверное, сильный думал, что слабый поймет его шутки, но слабый не смог» (Вера Л., 10 лет).

«Про обман. Это рассказ о том, как хозяин обманом преподал урок гувернантке. Мне кажется не надо было ее обманывать. А потом еще и кричать!» (Оля С., 11 лет).

«Я думаю, этот рассказ похож как бы на встречу представителей. Юлия Васильевна – это представитель Бога, а хозяин – всего земного.

Человек не может выжить в мире, или если ему не помогает Бог, или если он не «зубастый». И хозяин правильно говорит, что быть зубастым – это правильно только для грешного человека» (Никита Г., 10 лет).

«Про то, как легко задеть человека за живое.

Мне кажется, что слабому всегда трудно возразить сильному. Этот человек хотел научить Юлию Васильевну возражать. Но она была слишком слабым человеком. У нее не получилось» (Ксюша Л., 11 лет).

«Про грубость. Мне кажется, что надо быть поскромней.

Я уверен, что этот дяденька сделал это не от злости, а просто пошутил. Но плохо то, что он так грубо обошелся с ней. Но он не специально. Я думаю, что Чехов не намеревал зла, когда писал этот рассказ.

А она правильно сделала, что не стала возражать. А то был бы какой-нибудь другой дяденька, – он бы ей показал, как возражать против него!» (Андрей И., 10 лет).

 

Не начало и не конец

 

Разнообразие ответов возникло, конечно же, не на пустом месте. В классе уже сложилась особенная атмосфера, позволявшая свободно думать и свободно выражать свои мысли, дававшая уверенность в том, что эти мысли интересны другому человеку, поскольку одного, «правильного», понимания не существует.

Понимание – не сиюминутный и окончательный результат, это процесс. И листочки с ответами на вопрос про что? – не начало, но и не конец работы пятиклассников над текстом. Это всего лишь определенный этап, который позволит им еще и еще раз вернуться к тексту рассказа, чтобы проверить и обсудить друг с другом свои понимания.

Если бы я работала тогда со старшеклассниками, то на следующем уроке я предложила бы им за те же десять минут ответить на тот же самый вопрос, но уже от имени, например, Белинского (или Писарева). А еще лучше – пусть каждый сам выбирает, от лица Белинского или Писарева он будет отвечать.

 

Проблема неравнодушия

 

Проблема понимания, – говорит Вячеслав Букатов, – это проблема неравнодушия. И наша учительская задача в том, чтобы ученики неравнодушно отнеслись к тому, в отношении чего мы ждем от них понимания. И оно придет. Но у каждого есть право на свое открытие, на свой субъективный взгляд, на свое восприятие. Допустим, мы срежиссировали работу с текстом так, чтобы нашим ученикам нечто открылось. Но это не значит, что им должно открыться то же, что и нам. Вот в чем фокус!

Как часто мы вольно или невольно стараемся подвести учеников к какому-то определенному пониманию идеи, как мы говорим, художественного произведения. Милостиво позволяя им поиграть в собственное мнение, мы все же предполагаем, что есть некое «правильное» понимание, авторское – то, что, якобы, имел в виду автор.

У Никиты Михалкова однажды спросили по поводу фильма “Пять вечеров”:

– А что вы хотели сказать этим фильмом?

– Что сказали, то и хотели, – был ответ.

Автор что сказал тебе лично, то и хотел. Вот так! И всякая другая формулировка – от лукавого, это наше учительское своеволие. Что, в самом деле, учитель – персонифицированный автор, истина в последней инстанции?

А вот подарить детям радость от встречи с художественным произведением и друг с другом учитель может. Откуда ученики будут черпать радость? А кто откуда. Кто-то откроет глубину в себе, кто-то – в тексте, кто-то – в версии соседа по парте.

 

Эта статья была опубликована 28 апреля 2010 г..