"
тел. 8 (495) 682-54-42
  
Книги по психологии
профессионалам - необходимы
остальным - интересны
Фаза вторая: жизнь в лагере. Апатия.

вернуться к описанию книги

Сказать жизни "Да": психолог в концлагере. Франкл Виктор

Фаза вторая: жизнь в лагере

Апатия

Через несколько дней психологические реак­ции начинают меняться. Пережив первоначаль­ный шок, заключенный понемногу погружается во вторую фазу — фазу относительной апатии, когда в его душе что-то отмирает.

Помимо рассмотренных выше разнообразных аффективных реакций, человека, попавшего в лагерь, мучают и иные душевные переживания, которые он пытается в себе заглушить. Прежде всего это безграничная тоска по близким и род­ным, оставшимся дома. Она может быть такой жгучей, что захватывает все его существо. Затем появляется отвращение ко всему, на что падает его взгляд. Как и все его товарищи, он одет сей­час в такие лохмотья, что огородное пугало по­казалось бы по сравнению с ним элегантным. В лагере между бараками нет ничего, кроме болот­ной грязи, и чем больше ее убираешь, тем теснее приходится с ней соприкасаться. Именно ново­прибывших охотнее всего направляли в рабочие команды, занятые очисткой отхожих мест и вы­возом нечистот. При езде по кочковатому полю брызги этой жижи летели вокруг, попадали на лицо. Но стоило при этом дернуться, сделать попытку вытереться, как тут же следовал удар

палкой — так капо реагировал на излишнюю, по его мнению, «деликатность» своего рабочего.

Угасание нормальных чувств продолжалось и продолжалось. Вначале заключенный не мог вы­носить тех садистских экзекуций, при которых его заставляли присутствовать; он отводил взгляд от своих товарищей, часами приседавших и вста­вавших в грязи в темпе, диктуемом ударами. Но проходят дни, недели, и он начинает реагировать иначе. Ранним утром, еще в темноте, стоит он в своей колонне у ворот лагеря перед маршем на работу; где-то рядом раздается вопль боли, он оборачивается и видит: его товарища ударами сби­вают с ног, поднимают и снова сбивают. Поче­му? За что? Его товарищ болен, у него высокая температура, но, на его несчастье, жар начался только этой ночью и у него не было возможнос­ти своевременно измерить температуру в лазаре­те и остаться в бараке как больному. Теперь его наказывают как симулянта, отлынивающего от работы. Мучительная картина, но нашего заключен­ного, находящегося уже на второй стадии психо­логического реагирования, это уже не трогает. Равнодушно, как-то отрешенно, с тупым безраз­личием наблюдает он за происходящим. Или: ве­чером он сам, опухший от голода, с нарывами или высокой температурой плетется в лазарет в надежде получить освобождение от работ хоть на два дня. И здесь он столь же равнодушно будет смотреть, как втаскивают двенадцатилетнего пар­нишку. Для этого мальчика в лагере не нашлось обуви, и его, босого, заставляли часами простаи­вать на снегу плаца и работать на холоде. Его стопы вконец отморожены, и теперь врач отры­вает пинцетом почерневшие куски того, что было пальцами... Брезгливость, страх, сострадание, воз­мущение — ничего этого заключенный теперь уже не в состоянии испытывать. За несколько недель в лагере он видел столько страдающих, больных, умирающих, мертвых, что такие карти­ны его уже не трогают.

        Одно время я лежал в сыпнотифозном бара­ке, среди лихорадящих, бредящих, умирающих больных. И вот опять только что умер один из них. Это случилось на глазах у всех уже в кото­рый раз, в своей постоянной повторяемости это уже не вызывает никаких чувств. Я вижу, как то один, то другой подходят к еще теплому трупу, копошатся возле него. Один забирает несколько засохших грязных картофелин, оставшихся от обеда.  Другой решил, что деревянные опорки умершего все же лучше его собственных, и ме­няется с ним. Третий делает то же с курткой. Четвертый радуется, что нашел здесь настоящий — подумайте, настоящий!    шпагат. Безучастно наблюдаю я за их возней. Наконец заставляю себя подняться и говорю санитару, что надо вы­нести из барака (землянки) труп. Решившись это сделать, он берет мертвого за ноги, сбрасывает в узкий проход между двумя рядами досок, на ко­торых лежат, справа и слева, 50 больных в лихорадке, и волочит по бугристому земляному полу к выходу. Там есть две ступеньки    вверх и вниз, — вечная проблема для нас, обессилевших от голода. Без помощи рук, не цепляясь за дверные косяки, одними усилиями ног мы давно уже не можем перевалить собственный вес через два двадцатисантиметровых барьера. И вот теперь надо протащить по этим ступенькам труп — сна­чала наверх, потом вниз. А человек, занятый этим, тоже обессилен. Сначала он выволакивает ноги, потом — туловище, потом мы слышим не­приятное постукивание головы о ступеньки. Тем временем в барак втаскивают обед — бочку жид­кого супа. Его быстро раздают, быстро поедают. Мое место напротив входа, на другом конце ба­рака, рядом с единственным маленьким окном, находящимся почти на уровне земли. Обхватив свою миску, я грею об нее окоченевшие руки и, хлебая суп, оборачиваюсь к окну. Оттуда на меня широко раскрытыми глазами смотрит этот труп. Еще два часа назад мы с ним разговаривали! Я продолжаю хлебать...

Если бы я чисто профессионально не удивил­ся тогда собственному бесчувствию, то, навер­ное, этот эпизод даже не запомнил бы — на­столько мало была окрашена чувствами вся та жизнь в целом.

Эта статья была опубликована 18 ноября 2009 г..